По прозвищу Святой. Книга 4 - Алексей Анатольевич Евтушенко Страница 28

— И чем?

— Торговля, игорные дома, проституция, ресторанное дело. Во времена Австро-Венгрии, до Первой мировой, здесь были лучшие казино и публичные дома в Европе! Ну, так говорят. Потом, при Польше, тоже всё было нормально. Торговлю и ресторанное дело, в основном, держали евреи, но и поляков хватало. Сейчас львовские евреи сидят в гетто, но поляки и украинцы на свободе, они и ведут дела.

— И немцы всё это позволяют? — удивился Максим.

— А почему нет? — пожал плечами Боксёр. — Как, по-твоему, должен развлекаться бравый офицер вермахта или ушлый коммерсант из какого-нибудь Гамбурга или Дрездена вдали от дома? У них есть деньги, их нужно куда-то тратить. А когда имеется спрос, возникает и предложение.

— И много платят в этих подпольных боях? — поинтересовался Максим.

— Я узнавал, — Боксёр понизил голос, оглянулся по сторонам. — До тысячи рейхсмарок за бой можно получить. Тысяча! Считай, четыре месячных оклада. Моих.

— Это в случае победы, — уточнил Максим.

— Ну да, проигравший не получает ничего.

— А сам что ж не участвуешь? Ты же чемпион.

— Был, — вздохнул Боксёр. — Стар я уже для этого, Святой. Пробовал. Дважды пробовал, — он непроизвольно пощупал челюсть и нос.

— И что?

— Проиграл оба боя. Дыхалки нет, удар не держу. А этот Шульц, сука, моложе меня на десять лет, подвижнее и хук справа у него такой, что валит с ног не хуже стакана чистого, — Боксёр невесело хмыкнул.

— Тысяча марок, говоришь?

— При удачном раскладе даже больше! — с энтузиазмом воскликнул Боксёр. — Я лично видел бой, когда Шульц заработал почти две тысячи марок. Тогда против него вышел призёр Олимпиады тридцать шестого года, и все думали, что он проиграет. Но он всё равно победил. Упорный, гад.

— А сколько стоит снять нормальную квартиру в городе?

— Двести пятьдесят в месяц.

Максим прикинул. Четверть от тысячи за квартиру. Плюс аренда машины. Если здесь процветает разного рода коммерция, то машину наверняка можно арендовать. Женщины его не интересуют. В смысле те женщины, о которых говорит Боксёр. А вот хорошие рестораны — вполне даже. Вкусно и чисто поесть он любит. Если ещё и хорошая музыка, так и совсем хорошо. Заманчиво, чёрт возьми. Очень заманчиво. Когда ещё выдастся пожить в комфорте, неизвестно. Идёт война, он сегодня здесь, а завтра бог знает где. Хоть недельку-другую…

Он представил, как просыпается утром в собственной квартире где-нибудь в центре. Делает зарядку, умывается, бреется, освежается хорошим одеколоном. Готовит яичницу.

Пьёт кофе.

Ведь должен быть во Львове кофе? Насколько он помнил, этот город всегда славился своим кофе…

Потом одевается. Да, немецкая форма — это форма врага, и он не считал, сколько убил человек, одетых в эту форму. Но она красива, не отнять, отличные дизайнеры над ней думали и её делали. И ему она идёт, он давно заметил. Значит, одевается, спускается вниз. Там, на улице, приткнувшись к тротуару, ждёт его машина. Ладно, не его, арендованная. То есть временно его. Он садится в машину, заводит мотор, едет по старинным красивым улицам, выезжает за город, и вот он уже возле школы. Глушит мотор, идёт на занятия.

А вечером — обратно…

Хорошо. Хорошо, чёрт возьми!

— Слушай, — спросил он. — А кофе во Львове есть?

— Смеёшься? Полно кофеен. Чаще всего кофе ненастоящий, эрзац, война всё же, но за соответствующую сумму тебе нальют и настоящий.

— А продадут?

— Ты прямо как с неба свалился, такие вопросы задаёшь. Да тебе на местном рынке слонапродадут, не то что кофе. Byłaby gotówka [2], как говорят местные.

— Понятно. Расскажи про этого Щульца. Он кто?

— Конрад Шульц. Охранник лагеря в Цитадели, унтер-фельдфебель.

— Что за лагерь?

Так Максим узнал, что в центре Львова, на вершине холма расположена Цитадель — крепость, построенная в середине девятнадцатого века. Сейчас в Цитадели устроен концлагерь для советских военнопленных.

Значит, этот Шульц там охранником, подумал он. Интересно. Не люблю охранников. Особенно тех, что в концлагерях.

— Шульц — чемпион Берлина тридцать девятого года в тяжёлом весе, — продолжал рассказ Боксёр. — Ему не больше двадцати трёх-двадцати четырёх лет. Движется быстро, выносливый, удар одинаково хорош с обеих рук.

— Высокий?

— С меня.

— Сколько он весит?

— Тяж, говорю же. Килограмм восемьдесят пять-восемьдесят шесть.

Максим прикинул. Его рост — метр семьдесят восемь. Вес — семьдесят четыре килограмма. Шульц выше ростом сантиметров на пять (если судить по Боксёру) и тяжелее на десять, а то и на всеодиннадцать килограмм. Но главное, он моложе Боксёра, ровесник Максима.

Чемпион Берлина, значит.

Ну что ж, посмотрим, что это за чемпион.

— Когда ближайший бой? — спросил он.

Зал для подпольных боксёрских поединков был полон.

Располагался он в районе улицы Казимирштрассе, неподалёку от здания оперного театра.

Максим совершенно не знал города, но полагался на КИРа, у которого имелись карты Львова разных времён. Включая и карту сорок второго года с немецкими названиями улиц. Впрочем, сюда его привёл Боксёр.

В зале оказался самый настоящий ринг, а места для зрителей ступенями поднимались вокруг него. И почти все эти места были заняты. Сам ринг освещался сверху мощными электрическими лампами.

Пахло женскими духами (в зале было много женщин — молодых, красивых, вызывающе накрашенных), мужским одеколоном, табачным дымом и пивом — сразу за трибунами был устроен кафе-бар, где зрителям щедро наливали пиво, вино, а то и чего покрепче.

— Здесь проводятся и обычные соревнования, — сообщил Боксёр. — Поэтому ринг. И это хорошо, привычнее. Даже рефери есть. Только вот считать он не будет, если упадёшь. Поднимешься — значит, готов драться дальше. Не поднимешься — проиграл. А вот перчаток нет. Правда, руки бинтуют.

— Это понятно, — сказал Максим. — Иначе пальцам хана.

Как и любой человек, занимавшийся боксом, он знал, что боксёрская перчатка придумана для того, чтобы защищать руки бойца, а вовсе не его голову.

До начала боёв оставалось немного времени, и они прошли в бар.

Боксёр взял кружку пива, а Максим заказывать ничего не стал. Во-первых, не хотел, а во-вторых, не было денег — до первой выплаты