Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов Страница 23

Николай смотрел в стену. Его глаза были открыты, но взгляд был мертв. Система перешла в спящий режим, чтобы не перегреть процессор от потока бессмысленного спама. Он слышал это тысячу раз. Смирение, покорность ну и конечно же страх Божий.

Ламздорф сидел в углу, удовлетворенно кивая в такт проповеди. Ему нравилось такое обучение. Оно делало из человека удобный инструмент. Безвольный, богобоязненный молоток.

Я тихонько звякнул кочергой.

Николай встрепенулся. На долю секунды его взгляд метнулся ко мне, и в нем промелькнула мольба: «Спаси меня от этого маразма».

Я подмигнул и отвернулся к огню. Спасение уже было готово. Оно лежало у меня за пазухой, обжигая кожу холодом грубой кожаной обложки.

* * *

Я делал её три ночи.

Материалом послужила толстая конторская книга, списанная Карлом Ивановичем якобы на растопку по причине порчи (я сам пролил на неё масло, каюсь, социальная инженерия требует жертв). Бумага была сероватой, шершавой, но плотной.

Я сшил листы суровой ниткой, сделал обложку из куска кожи, срезанной со старого седла в конюшне. Получился гримуар. Черная книга некроманта.

Но внутри была не магия. Внутри был хардкорный научпоп.

Я понимал: если я начну писать языком учебников Ландсберга или Перышкина, Николай уснет на второй странице. Его мозг, отравленный схоластикой, отвергнет сухие формулы. Ему нужны были образы.

Я писал огрызком карандаша, тщательно выводя буквы, стараясь копировать старый стиль, но вкладывая новый смысл.

«Тетрадь Первая. О силах скрытых и явных».

Я писал про Пар. Не как про агрегатное состояние воды.

«Представь, Ваше Высочество, джинна. Могучего, яростного духа, которого заперли в тесной бутылке. Он огромен, как облако, но его сжали. Он хочет вырваться. Он толкает стенки своей темницы с силой тысячи лошадей. Если бутылка слаба — он разорвет её и убьет тюремщика (взрыв котла). Но если бутылка крепка, а ты дашь ему узкое горлышко и поставишь на пути колесо — джинн будет крутить его вечно, лишь бы выскользнуть на свободу. Этот джинн — Вода, укушенная Огнем».

Я писал про Электричество.

«Это не божественный гнев и не фокус ярмарочный. Представь реку. Огромную, невидимую реку, что течет не по руслу, а внутри металла. Она течет оттуда, где её много (Плюс), туда, где её мало (Минус). Если река широкая и спокойная — это Сила Тока. Если она падает с высокой горы водопадом — это Напряжение. А если на пути реки навалить камней — это Сопротивление. Вода будет биться о камни, злиться, кипеть — и камни нагреются докрасна. Так работает свет в дуге Петрова. Мы просто заставляем реку протискиваться через игольное ушко».

Я рисовал картинки. Смешные, схематичные. Атомы в виде маленьких солдат. В твердом теле они стоят в строю, сцепившись локтями (кристаллическая решетка). Их нельзя сдвинуть. В жидкости — они как толпа на балу, танцуют, толкаются, но держатся вместе. А в газе — это паникующее стадо, которое разбегается в разные стороны.

Это была физика для полководца. Термодинамика через призму тактики.

* * *

Момент передачи состоялся, когда урок наконец закончился. Протоиерей, отдуваясь, ушел пить чай с малиной. Ламздорф вышел проводить его до дверей.

У нас было две минуты.

— Дымоход чист, Ваше Высочество, — громко сказал я, вставая с колен и отряхивая сажу.

Николай подскочил ко мне. Вблизи я видел, как подрагивают его руки. Синдром отмены после дозы религиозного дурмана.

— Ты принес? — шепотом спросил он. — Ты обещал объяснить про… реакцию.

— Лучше, — я быстро сунул руку за пазуху и вытащил тетрадь.

Она была теплой от моего тела. Грубая, черная, пахнущая дегтем и углем. Самиздат девятнадцатого века.

— Спрячьте. Читайте, когда никто не видит. Лучше ночью. И упаси Бог, если Ламздорф найдет. Скажет — чернокнижие, сожжет вместе со мной.

Николай схватил книгу. Его пальцы впились в обложку. Он быстро, воровато сунул её под мундир, за широкий борт, прямо к сердцу.

— Что там? — его глаза горели.

— Ключи, — ответил я. — Ключи от мира. Там написано, почему пушка стреляет, почему лед плавает и как приручить молнию. Это ваше, Николай. Не «Закон Божий», где надо просто верить. Это «Закон Природы», где надо понимать.

В коридоре послышались шаги Ламздорфа.

— Спасибо, — выдохнул он. И добавил совсем тихо, по-мальчишески: — Я сегодня не буду спать.

* * *

Той ночью я действительно думал о нем. Представлял, как он лежит в своей огромной, холодной опочивальне, под балдахином, с огарком свечи под одеялом. Как он открывает мою корявую тетрадь и проваливается в кроличью нору.

Для него, воспитанного на догмах и зубрежке, мой текст должен был стать шоком. Я убирал магию из мира, но заменял её на Механику. А Механика — это власть.

Если ты знаешь, как работает рычаг, ты можешь перевернуть Землю. Если ты знаешь, что царь — это просто человек, состоящий из тех же углерода и воды, что и истопник, ты перестаешь бояться призраков.

Я боялся только одного: не перегружу ли я его? Не сломается ли эта хрупкая психика, зажатая между тиранией Ламздорфа и моей технократической ересью?

* * *

На следующий день я не увидел Николая. И на следующий тоже.

Я начал нервничать. Савва косился на меня:

— Ты чего, немец, дерганый такой? Лопату из рук роняешь. Аль беда какая?

— Беда, Савва, это когда молчишь, а думаешь громко.

На третий день меня вызвали. Не в игровые, не в класс. В маленькую, полутемную комнатку при библиотеке.

Николай сидел за столом. Перед ним лежала моя тетрадь. Открытая.

Вид у него был… странный. Не восторженный, как я ожидал. Сосредоточенный. Тяжелый. Он был крайне задумчив.

— Заходи, Максим, — он не повернул головы. — Закрой дверь.

Я повиновался. Подошел к столу.

— Я прочитал, — сказал он, положив ладонь на страницу, где был нарисован паровой котел в разрезе. — Три раза прочитал.

— И как… впечатление? — осторожно спросил я.

Он поднял на меня глаза. В них больше не было детского восторга. В них был холодный расчет и какое-то пугающее понимание.

— Ты пишешь здесь, — он постучал пальцем по строчке, — что энергия никуда не исчезает и не берется из ниоткуда. Она только меняет форму. Закон сохранения.

— Да, Ваше Высочество. Это база. Основа всего.

— Значит… — он медленно подбирал слова, — если где-то прибыло, значит, где-то