По прозвищу Святой. Книга 4 - Алексей Анатольевич Евтушенко Страница 10

Конный казачий разъезд выехал на опушку редкого леса, остановился.

— Рощу видишь? — спросил командир.

— Вижу, — сказал Максим.

— Прямо за ней — немецкие позиции. Там стык двух частей, самое удобное место. Немцы в рощу не суются почти, нашей артиллерией она пристреляна, но ты всё равно не скачи дуриком.

— Как раз дуриком и поскачу. Так шансов больше.

— Рисковый ты паря, лейтенант, — покачал головой командир. По мне лучше с пятью фрицами в одиночку схватиться, чем вот так.

— Сержант я, — сказал Максим. — Не забывайте.

— Всё правильно, сержант. Звиняй. Ну давай, сержант, — он снял с плеча автомат. — Аллюр три креста!

Максим ожёг плетью лошадь и пустил её с места в карьер.

У него было чуть больше недели, чтобы научиться уверенно держаться в седле, и он с этой задачей справился. Ничего особенно сложного там не было. Особенно для хорошо тренированного человека.

— Стой! Стой, куда! Назад! — закричали сзади.

Чуть погодя ударили выстрелы. Одиночные винтовочные и короткие автоматные очереди.

Максим прижался к шее лошади. Он знал, что стреляют мимо, но для стороннего наблюдателя, буде таковой окажется, всё должно быть ясно однозначно: кто-то хочет перебежать на другую сторону. И пока у него получается.

Пули поднимали фонтанчики снега справа и слева.

Но что будет, когда он окажется на виду у немцев? Свою чудо-рубашку из поляризованного углерита он оставил в Москве, спрятал в надёжном месте. Без неё было рискованно, но оказаться в немецком плену с такой вещью было и вовсе безумием.

Максим обогнул рощу, скрылся от выстрелов за деревьями, выхватил из-за пазухи белую тряпку, поднял над головой.

— Ich gebe auf! Ich gebe auf! [1] — закричал во всю силу лёгких.

Лошадь скакала по замёрзшему полю, вздымая снежную пыль. Он не переставал кричать. Ветер рвал из руки белую тряпку. Вражеские окопы приближались.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Кто-то всё-таки не выдержал.

Выстрел!

Мимо.

Ещё один!

На этот раз попали, суки.

Лошадь под ним споткнулась, упала на колени.

Максим успел выдернуть ноги из стремян, перелетел через голову животного, упал на плечо, перекатился, вскочил в полный рост. Импровизированный белый флаг он не выпустил, продолжал держать его над головой и кричать по-немецки:

— Не стреляйте! Я сдаюсь! Сдаюсь!

До окопов оставалось метров тридцать.

— Подними руки вверх и иди сюда! — крикнули оттуда.

Максим поднял руки, обернулся.

Лошадь была ещё жива. Лежала на снегу, окрашивая его своей кровью.

Максим поймал, полный страдания взгляд животного.

— Разрешите, я пристрелю лошадь! — крикнул. — Она мучается!

Ответом ему было изумлённое молчание.

Наконец, кто-то крикнул:

— Давай! Только быстро! И сразу бросай оружие!

Максим подошёл к лошади, снял карабин, передёрнул затвор, прижал ствол к уху лошади, нажал на спусковой крючок.

Бахнул выстрел.

Лошадь дёрнулась и затихла. Глаза её закрылись.

Максим бросил карабин в снег, поднял руки, повернулся и пошёл к немецким окопам.

Всё повторялось только наоборот. Его обыскали и сразу отвели в блиндаж, к командиру роты, на чьи позиции он вышел. Уставший, тщательно выбритый гауптман лет тридцати сидел за грубо сколоченным столом и пил эрзац-кофе из белой фаянсовой чашки. Максим уже видел такие, когда они с лугинскими партизанами бомбанули немецкий эшелон. Пижонская вещь на войне, если подумать. Хотя, чёрт его знает, у каждого свои привычки. Немцы любят считать себя высшей расой. Наверное поэтому от гауптмана отчётливо несёт застарелым потом вперемешку со свежим одеколоном.

— Вот, герр гауптман, — доложил конвоир Максима. — Перебежчик от русских. Скакал к нам на лошади с белым флагом в руке. Ну как с флагом… с тряпкой какой-то. Вот это предъявил, — солдат положил на стол листовку-пропуск.

Максим знал, что там написано.

«Пропуск. Passierschein. Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побеждённую Красную армию и переходит на сторону Германских Вооружённых Сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший приём, накормят его и устроят на работу. Пропуск действителен для неограниченного количества переходящих на сторону германских войск командиров и бойцов РККА».

— А это было при нём, — конвоир снял с плеча карабин Максима, показал.

— Поставь туда, — кивнул гауптман на ближайший угол. Взял листовку, мельком глянул, бросил на стол.

— Имья, звании-е, номьер час-ти, — на ломаном русском произнёс гауптман, разглядывая Максима.

— Колядин Николай Иванович, — отрапортовал Максим и перешёл на немецкий. — Сержант. Семнадцатый кавалерийский полк, пятая кавалерийская дивизия. Давно хотел перейти на вашу сторону, герр гауптман. Но только сейчас выдался случай.

— Говоришь по-немецки? — на этот раз в глазах гауптмана затеплился огонёк интереса.

— Так точно! С детства, мать научила, она была немка.

— Отвечай только на вопросы, которые тебе задают. Ничего сверх того.

— Слушаюсь.

— Документы?

Максим полез во внутренний карман, положил на стол свою красноармейскую книжку нового образца, с фотографией и всеми основными сведениями, включая звание и должность, номер части, грамотность и общее образование, национальность, год рождения, год призыва и прочее.

Гауптман мельком просмотрел книжку и продолжил допрос.

Максим охотно рассказал обо всём, что «знал»: состав полка и дивизии, фамилии командиров. Всё это было заранее отрепетировано, можно и нужно было говорить чистую правду, включая передислокацию дивизии, которая была назначена на третье февраля.

— Третье февраля? — переспросил гауптман и зачем-то посмотрел на часы. — То есть, послезавтра?

— Так точно, — подтвердил Максим.

Гауптман побарабанил пальцами по столу, раздумывая.

— Клаус, — обратился он к конвоиру, — доставишь этого русского в штаб батальона. В целости и сохранности, понял?

— Разрешите выполнять? — щёлкнул каблуками Клаус.

— Подожди.

Гауптман снял телефонную трубку и доложил кому-то о перебежчике (судя по тому, что услышал Максим, звонил он как раз в штаб батальона), выслушал ответ, сказал: «Яволь!», положил трубку. Заглянул в опустевшую кофейную чашку, вытащил пачку сигарет, закурил, ещё раз окинул Максима заинтересованным взглядом.

— Кстати, где его лошадь? — спросил.

— Мы её ранили, а он пристрелил, — доложил Клаус. — Чтобы не мучилась.

— Надо же, — удивился гауптман. — Гуманист. Ты у нас гуманист, русский? — обратился он к Максиму.

— Животных люблю, — уклончиво ответил Максим. — Особенно лошадей.

— В штаб батальона его, — повторил гауптман. — Вернёшься — доложишь.

— Слушаюсь! — сказал Клаус и махнул рукой Максиму. — Пошли.

Это был длинный день. Из