И река ее уносит - Джихён Юн Страница 55

– Мираэ, – прошептал отец, будто умоляя. Но когда он наконец увидел младшую дочь, его лицо исказила гримаса ужаса. Он дернулся к ней, но мать Марка заступила ему дорогу, останавливая.

– Нужно сжечь имя, – крикнула она, подбежала к столу для чесы и вытащила бумагу с именем Мираэ из треснувшей рамки. – Нужно изгнать призрака!

Она двигалась быстро, с уверенностью, на которую способна только мать. Обходя разбитую посуду и ошеломленных мужчин, она поспешила к догорающему камину. Суджин тоже двигалась, хотя и не вполне осознавала это. Когда миссис Мун потянулась к огню и бросила в него отсыревшую бумагу, она могла думать только об одном: «Я не готова».

«Господи, прости меня. Я не готова потерять ее снова».

Суджин упала на колени в тот момент, когда бумага загорелась в очаге. Она сунула руки в пламя, и Марк крикнул что-то у нее за спиной. Огонь обжег пальцы, когда она, разгребая угли, вытащила обугленные остатки бумаги и бросила их в воду, разлившуюся на полу гостиной. Надпись почернела и стала нечитаемой. Имя Мираэ сгорело, как и связанное с ним будущее. От скрутившихся бумажных краев шел серый дым.

Поскользнувшись и не успев остановиться, Марк врезался в нее. Суджин чудом удержалась на ногах и даже не поморщилась, когда он взял ее за руку. Ее ладони пробыли в огне лишь несколько секунд, но они покраснели, кожа натянулась и блестела, словно обтянутая пленкой. Завтра появятся волдыри, но сейчас она не чувствовала ничего, кроме слабого покалывания.

– Проклятье. Твои руки. Мама, помоги! – крикнул Марк, обернувшись, но его мать застыла, побледнев.

– Призрак. Ох. Призрак… – прошептала она, а потом подбежала к ним. – Здесь небезопасно. Нужно уходить! – Она схватила Марка и попыталась взять Суджин за запястье, но та отдернула руку. В тот момент, когда их взгляды пересеклись, произошло понимание. Суджин хотела этого. Суджин была причиной всего, что случилось, и ей не помочь. Они могут только уйти.

Словно яростный вихрь, миссис Мун вытащила своего мужа и протестующего сына за дверь в дождь. Вскоре послышались звук двигателя и скрип гравия – они отъехали от дома.

Суджин протянула дрожащую руку к обгоревшей бумаге, пытаясь распрямить ее, но, обугленная и вымокшая, та распалась.

– Ты, – прошептал отец. Такого голоса она никогда у него не слышала: в нем звучала ненависть, от которой у Суджин перехватило дыхание. Не так она представляла момент, когда он узнает.

Нужно было признаться еще тогда, когда она закопала зуб сестры. Принять его утешения в ту ночь, когда слова Бентли, сказанные у костра, рассекли ее надвое. Нужно было признаться, когда Мираэ после бала начала вести себя непредсказуемо. Теперь слишком поздно. Теперь у них не осталось времени.

Суджин медленно повернулась. Отец нависал над ней, словно сжимая воздух в кулаках, близкий к тому, чтобы ударить.

– Что ты сделала?

– Я… – слова давались с трудом. Вода капнула ей на лоб с потолочных досок.

– Суджин. Что ты сделала? – Его костяшки побелели. Если он ударит ее, она не сможет его ни в чем обвинить. Но он не стал. Он отошел, разглядывая свои кулаки, словно собравшаяся в них агрессия удивляла его самого. На одну половину его лица падал странный синий свет, напоминающий отблески телевизора, а вторая оставалась погруженной в тень. Но телевизор не включали, и здесь не было ничего, что могло бы излучать такой льдистый свет. Суджин заметила его источник одновременно с отцом, и они вместе метнулись к окну.

Ноги у нее подогнулись. Коттедж горел. Хотя его заслоняли деревья, она видела свет. Но не алое пламя горящей древесины, а синее сияние, которое охватывало все здание.

– Она там, – прошептала Суджин. Затем, стряхнув с себя оцепенение, закричала: – Она там!

Они выбежали из дома и босиком промчались через двор к горящему коттеджу. Только… он не горел. Теперь, когда они оказались ближе, Суджин увидела. Ярко-синее пламя не испускало жар, и, хотя оно лизало деревянные доски дома и кусты вокруг, ничего не сгорало. Она протянула руку к странному огню, позволила ему облизать ее пострадавшие пальцы, и его прикосновение показалось ей холодным.

Словно сомнамбулы, Суджин с отцом открыли дверь и вошли в коттедж. Внутри все заливал синий свет. Синий огонь поднимался по шторам, плясал на мраморных столешницах. Линолеум пропитался холодом. По древнему телевизору шло «Колесо фортуны», огонь обвивал антенну. Мираэ здесь не было.

– Онни, – позвала Суджин, глядя на огонь, который ничего не сжигал. Отец подошел к ней, прерывисто дыша.

– Ее нет, – сказал он.

Но в этот момент Суджин услышала. Даже сейчас, когда все освещало потустороннее пламя, она слышала звук бегущей воды.

Она прошла к ванной, открыла дверь и обнаружила сестру внутри. Та лежала в позе эмбриона на полу под потоком воды, льющейся из душа. Но что-то было не так. В отличие от остальной части коттеджа, которая горела, не сгорая, тело Мираэ шипело, испуская тонкий черный дым, пахнущий горелым мясом. Суджин вспомнила камин, то, как имя сестры обуглилось в огне. Ее сестра была одновременно и жива, и мертва, и мост между живым и мертвым сгорал.

– Онни, – произнесла она, но отец оттолкнул Суджин в сторону и первым оказался рядом с Мираэ. Он опустился на пол, под его коленями плеснула вода.

Он прижал к груди дымящееся тело Мираэ, и Суджин наконец увидела, насколько та пострадала. Ее кожа, когда-то безупречная, была обуглена до неузнаваемости, обрывки платья пристали к пошедшей волдырями плоти. Тонкая кожа над глазницами полностью сгорела, и выпученные глаза неотрывно смотрели на нее. Отец кашлянул, подавляя приступ тошноты, когда обгоревшая оболочка дочери вдруг вскрикнула в его руках. Что еще ему оставалось сделать? Он нежно стер то, что осталось от волос, с ее изувеченного лица.

Часть III. Река

В ту ночь, вернувшись, я вытащила свое новое тело из грязи. Поэтому представляла, будто сама родила себя, но я всегда была твоей. Это вода, в которой я плыла сквозь амниотический мир моей матери. Вода, тело, которым я правила в детстве, кровь, костный мозг и слюна. Я упала в твои воды на десятилетия раньше, чем должна была. Но ты не отвергла меня. Ты нежно утишила мои метания. Я боролась с тобой. Я пылала яростью, когда тонула. Камни обдирали мои щеки. Мелькнула серебристая рыбка, потом исчезла.