И река ее уносит - Джихён Юн Страница 53

– Прости, – прошептала она, и он протянул руку через стол и положил свою мозолистую ладонь поверх ее. Панические картины в ее сознании рассеялись. Перед ней был ее отец и его боль, и она не могла представить ничего худшего. Он не смотрел ей в глаза. А вместо этого рассматривал поцарапанную столешницу, осторожно подбирая слова.

– Я рад, что тебе становится лучше, Суджин. Я рад, что ты больше не одна. Что ты стала общаться с другими и жить той нормальной жизнью, которую заслуживаешь. Жизнью, которую я не был способен тебе по-настоящему дать. – Его мягкий голос ранил ее. – Но не забывай о своей сестре, у которой никогда не будет всего этого. Не оставляй память о ней.

Разочарование в его лице обожгло Суджин. Он отпустил ее, а затем налил себе выпить и ушел в спальню. Дверь за ним закрылась, и она увидела, как полоска света под ней исчезла. За последние пару месяцев ее отношения с отцом стали заметно лучше, но теперь она отбросила их назад.

Она посмотрела на каминную полку, где прах Мираэ лежал в урне цвета морской волны рядом с фотографией, на которой она улыбалась посреди поля желтых цветов рапса. Забыть? Знал бы только он…

В стране тех, кто никогда никого не отпускает, Суджин стала бы королевой.

* * *

На следующий день пошел дождь. Суджин вглядывалась в лицо отца, пока он смотрел в окно. Выражение его лица напоминало о тех нескольких днях, прежде чем нашли Мираэ, – когда они ждали, затаив дыхание. Когда после поисков, и поездок в полицейский участок он безвольно смотрел в окно – как сейчас, словно ожидая, что она вдруг выйдет из леса.

Тогда тоже шел дождь.

То, что ливень обрушился на город в день, когда они должны были почтить память Мираэ, наверное, показалось ему обидным. И все же дождь шел без перерыва. Он оказался достаточно сильным, чтобы река вышла из берегов, устаревшая дренажная система города переполнилась. Достаточно сильным, чтобы земля соскользнула с обрыва в море, унеся с собой два дерева с их столетними корнями. Это был необычно сильный дождь, даже для их крошечного дождливого городка посреди хронически засушливого штата. И все же семья Марка пришла, печальные, в черных костюмах. За те несколько минут, что они шли от машины к крыльцу, ливень промочил их волосы так, что они прилипли к лицам.

Суджин ожидала неловкого воссоединения. Их семьи, которые когда-то были близки, много лет не проводили время вместе. Но мама Марка тут же обняла отца Суджин. Даже если поначалу объятия удивили его, он искренне на них ответил. А потом пожал руку мистеру Муну. И они взялись за работу.

Кухня наполнилась суетой. Трапеза для обряда чеса, пусть даже скромная, требовала немалого труда. Отец Суджин раскрыл бумагу, в которую был завернут сушеный минтай, а мама Марка разбила яйца в пиалу. Она взбила их с солью, а затем нарезала тонкими кусочками треску и обмакнула ее в кляр, прежде чем обжарить.

Суджин и отец Марка занялись выкладыванием фруктов на белые тарелки: гора сушеных фиников, песочные груши, хурма с вырезанными черенками. Марк, чувствующий себя в кухне настолько же неловко, насколько уверенно в саду, нависал у них за спинами; поначалу они отмахивались от его предложений помощи, а потом Суджин поручила ему переставлять тарелки с едой на стол для чесы – он уронил только одну.

– Красную еду на запад! – рявкнул отец Марка, выставляя тарелку рисовых пирожных, подкрашенных в алый цвет. Марк повернулся, держа в руках миску яблок, и побежал к западному концу стола.

– Восток! – крикнула мама, перекрывая шипение сковородки. – Красную еду на восток. Белую на запад. Десерты в передний ряд, ближе к внешнему краю стола, подальше от портрета.

– Нет, рис и суп на передний ряд!

– Почему нужно ставить самую важную часть трапезы подальше от того, кому она предназначается?

Марк пожевал губу, пока его родители продолжали спорить, а затем медленно подвинулся к востоку, чтобы накрыть стол так, как велела мать. Он повернулся к Суджин и подмигнул ей, сделав вид, будто вытирает пот со лба, а затем поспешил за тарелкой с жареной треской и кружочками цукини. Было приятно видеть, что Муны не отказались от своих традиционных добродушных перепалок. Суджин не осознавала, что скучала по этому хаосу.

Приготовления продолжались и даже стали приятными. Они не говорили о потере, ни разу не упомянули Мираэ, пока готовили еду и расставляли ее на низком столике, инкрустированном перламутровыми цаплями. Во главе стола стояла фотография Мираэ, по бокам – длинные белые свечи, перед ними раскинулся богатый стол. Рядом с портретом виднелся тонкий белый лист бумаги, на котором вертикально, изящными ханча было написано ее имя. Самодельный алтарь довершала подставка для благовоний на противоположном конце стола.

Возможно, расстановка была неточной, потому что тонкости традиции чеса забылись, передаваемые между поколениями иммигрантов. И все же их совместные усилия создали атмосферу нежности. Суджин задумалась о том, что делает ее сестра всего в нескольких метрах от дома, пока они готовятся отметить годовщину ее смерти. Может, чистит яблоко, пока они раскладывают яблоки в память о ней?

Суджин неуверенно ждала, глядя, как отец возится с зажигалкой. Марк сжал ее руку, а потом, когда он собирался убрать ладонь, она удержала ее. Ей требовалась поддержка, и Марк это понял и продолжил держать ее за руку.

Зажигалка наконец сработала, и папа наклонил ее синеватое пламя к фитилю.

Благовония должны были указать душе умершей путь к столу.

Но Мираэ не была призраком. Она состояла из плоти, крови и земных эмоций. Приглашение не имело смысла, потому что Мираэ уже находилась среди них.

Папа зажег благовония. Пьянящий запах расходился от огня, поднимаясь в воздух вместе с дымом. Церемония началась. Кончик благовоний обугливался в янтарном пламени. Маяк, который никому не показывал путь.

* * *

В тепле, в доме Ханов, две семьи склонились над фото умершей девушки, а потом покинули комнату, чтобы ее дух мог мирно принять пищу. Взрослые ушли на заднее крыльцо, чтобы поговорить там под шум дождя. Суджин и Марк скрылись в ее комнате, где Милкис вовсю бегала в колесе.

Суджин вспомнила, как заканчивались чеса,