И река ее уносит - Джихён Юн Страница 49

В его открытом рту стояла солоноватая вода, темная от тины. В ней рос белый лотос, стебель которого уходил в пищевод. Цветок обновления. Цветок гниения. Его лепестки только начали открываться. Когда бутон раскрылся, там, где должны быть тычинки, оказался безумный синий глаз. И вот это, говорила подруга Клэр, окончательно ее добило. Заставило с криками выбежать из дома и позвать на помощь.

Позже, когда приехали следователи, все выглядело вполне нормально. Следы исчезли. Муж и жена были мертвы, но ничего сверхъестественного не замечалось. Женщина умерла в ванной, мужчина в кровати. Никакой воды в коридоре. Никаких трупных цветов.

Но история, рассказанная той подругой, звучала лучше.

Слухи и суеверные опасения наполнили город. «Вода, — шептали повсюду. – Вода». Все только и говорили что о таинственных несчастьях, постигших семью Силас. Имена мужа и жены называли шепотом за столиками в закусочной, в парикмахерских, в школьных коридорах. Когда новости долетели до Марка Муна – паническое сообщение от Джей со ссылкой на местную газету, – он помогал маме ухаживать за кладбищем.

После дождей букеты, оставленные на могилах питомцев, размягчились и потеряли форму. Обычно Марк мог распознать цветы, когда собирал их, чтобы отнести в компост: хризантема, белая роза, ландыш. Но сегодня, пока они с мамой чистили могильные камни, выпалывали сорняки и выбрасывали завядшие венки, он различал цветы только по их шипам.

Марк зашипел, когда рассек большой палец. Поднеся его к губам, ощутил вкус крови, а потом ничего. Телесные свидетельства так недолговечны. Он вздохнул, бросил розы в компостную кучу и промокнул порез рукавом.

Мама сделала перерыв в работе и тревожно вгляделась в туман. За последний месяц в Джейд-Акр выпало необычно большое количество осадков, даже по осенним стандартам. Сегодня выдался редкий относительно сухой день, и все же никто не заходил. В городе царило мрачное настроение. После необычной смерти Силасов люди были настороже.

– Мам, – окликнул ее Марк, подобрав размокшее свиное ухо – лакомство, лежавшее на надгробии чихуахуа. Оно было скользким, уже начав разлагаться, и пахло уличным туалетом и землей. – Можешь подать мешок?

Она подошла и поставила у его ног наполненный до половины мешок для компоста. Он добавил в него то, что собрал, а затем поднял взгляд на мать. Обычно она не была такой молчаливой, не засматривалась в молочный туман, словно что-то могло явиться оттуда.

– О чем ты думаешь?

– О чем еще я могу думать? – вздохнула она, тяжело присев на могильный камень кошки. – Бедные Силасы, поверить не могу. И эта их подруга. Нужно, чтобы кто-то о ней позаботился. Эти безумные истории, которые она всем рассказывает, сводят с ума… – Она покачала головой. – Напоминает мой родной город.

Мама Марка выросла на отдаленном острове у юго-западного побережья Кореи. Марк не мог вспомнить его название, но оно не раз звучало в маминых историях. До их городка можно было добраться только на пароме или по сухопутному переходу, который появлялся пару раз в год, когда вода отступала. Приземистые разноцветные дома никогда не запирались, собаки породы чиндо, которых никто не привязывал, спали рядом с доками, ожидая, когда им перепадут рыбьи хвосты или внутренности. На рынках под открытым небом пожилые женщины торговались за сушеную рыбу-единорога и крабовый жир в соевом соусе. Весной на бельевых веревках повсюду висели каракатицы, зимой старики выбирались на грязевые отмели с жестяными ведрами, чтобы собрать моллюсков размером с детскую ладошку.

Молодежь сбегала оттуда, оставались только дети и старики. В некоторые года школы закрывались, потому что не было учеников. Жители умирали, и никто не занимал их дома, так что они превращались в остовы: затянутые паутиной, выбеленные соленым прибрежным ветром.

В конце концов это место стало городом призраков.

– Ты думаешь о водном призраке, – сказал Марк. – Эту историю он слышал от мамы много раз; она часто рассказывала ее у костра.

– Нет никакого водного призрака, – отрезала мама.

Насколько Марк помнил, это была история о городке, в котором его мама жила в детстве. Давным-давно девочка, игравшая на пляже, рассказала, что видела в воде белую цаплю. Больше ее никто не видел, но девочка утверждала, что птица была там, что она чистила перья и смотрела печальными черными глазами. Девочка вышла из дома ночью, чтобы снова увидеть птичий наряд из белых перьев, и ее унесло в океан течением.

Хотя жители вывели в море лодки, тралили дно сетями, но ее тело так и не нашли. Был сезон муссонов, и море так яростно бушевало, что оставалось только гадать, как далеко ее могло унести. Жители вернулись к причалу и решили считать девочку погибшей. Ее мать безутешно горевала – она не выходила из дома многие недели, питаясь жидкой похлебкой из минтая, которую люди оставляли у нее под дверью. Когда она наконец вышла, она исхудала так, что от нее остались только кожа да кости, но была исполнена радости; в руках она держала пару дочкиных башмаков. «Куда ты идешь? – спрашивали жители, а женщина отвечала: – Она зовет меня». Она положила башмаки у края воды, пятками в сторону моря, словно дочь могла выйти из океана и вступить в свою старую обувь.

Каждый день, в грозу или в дождь, мать выходила на то же место, ожидая, что увидит дочь, но лишь обнаруживала, что башмаки исчезли. Она приносила новую пару и ставила их так же, пятками к воде, носками в сторону дома.

«Твоей дочери больше нет. Она хотела бы, чтобы ты двигалась дальше», — говорили жители. Но мать стояла на своем: «Я узнаю дочкин голос. Она говорит, что ей одиноко. Я должна показать ей, как вернуться ко мне».

Неделю она повторяла этот ритуал, и вот однажды, ясным утром, рыбак вышел в море на своей лодке и вытащил из воды утопленницу, которая запуталась в его сетях вместе с лучеперыми рыбами. Это была мать, мертвая, на ее лице застыла улыбка, а руки обнимали какую-то органическую массу, настолько разложившуюся и поеденную рыбой, что опознать ее было невозможно. Испуганный рыбак вырвал смрадную гниль из рук женщины и выбросил в море, а затем отвез утопленницу в город.

Мать похоронили вместе с последней парой дочкиных башмаков, и на этом трагическая история закончилась – по крайней мере, так думали жители. Но потом они вытягивали сети, и вся рыба в них была мертва; деревья и виноградники стали вянуть. Мокрые следы появлялись повсюду. Они повторяли путь, которым мать ходила от дома к воде. Жаркий дождь лил потоком,